Tag Archive | Список

Не можу слухатися

Настала пора мені служити у війську, але ніхто не викликав мене. Я весь пройнявся патріотичними по­чуттями, і вони не дають мені спокою ні вдень ні вночі. Іду вулицею — стискаю кулаки, побачу якого інозем­ця — скрегочу зубами, а часом так і пориває мене ки­нутися на якусь людину й дати їй ляпаса. Ляжу спа­ти — всю ніч сниться, що я ріжу ворогів, проливаю кров за свій народ і мщуся за Косове поле. Чекаю нетерпляче повістки, а її все нема й нема.

Бачу, як багатьох хапають за ко.мір і тягнуть до казарми, та й заздрю їм.

Якось прийшла повістка старому дідові, що звався випадково так само, як я. Йому суворо наказували негайно як дезертирові з’явитися до комендатури.

— Який я дезертир, — запротестував дід, — яв трьох війнах був, маю поранення, шрами й досі ношу!

— Усе це добре, але наказ є наказ, і його треба ви­конувати.

Пішов дід до коменданта, а той вигнав його геть.

— Хто тебе кликав сюди, шкапо стара?— гарикнув комендант і мало не відлупцював діда.

Зрештою, якби старого не витурили так безпардон­но з комендатури, я зі своїм ентузіазмом і великою любов’ю до казарми вже ладен був подумати, що він має там якусь протекцію.

Моє сильне хотіння змінилося нараз відчаєм. Да­ремно я, проходячи вулицею повз офіцерів, гатив но­гами об землю, аж у п’ятах мені стріляло, сподіва­ючись, що такого старанного вояка неодмінно запри­мітять і покличуть до війська. Не кликали.

Усе це допекло мені, і одного чудового дня я сів та й написав командуванню прохання, щоб забрали мене до війська. У ньому я вилив усі свої патріотич­ні почуття і наприкінці написав таке:

«Ах, пане коменданте, якби ви знали, як б’ється в грудях моє серце і в жилах клекоче моя кров, дожи­даючись тої давно омріяної хвилини, коли я нарешті зможу називатися захисником корони й вітчизни, оборонцем свободи й сербського вівтаря, коли я стану в ряди косовських месників!»

Оздобивши таким чином свою заяву, наче любов­ний лист, я відчув себе на сьомому небі, впевнений, що все буде гаразд.

Окрилений надією, я встав і подався просто до комендатури.

— Чи можу я пройти до пана коменданта?— запи­тав я солдата, що стояв коло дверей.

— Не знаю, — відповів той спроквола, знизавши пле­чима.

— Запитай його, скажи, прийшов тут один, хоче служити у війську! — кажу йому, наївно гадаючи, що солдат, лише почувши таке, всміхнеться до мене й стрімголов кинеться до коменданта доповісти про при­хід новобранця, а комендант вибіжить мені назуст­річ аж до дверей, поплеще мене по плечу й вигукне: «Добре, соколе; ходімо зі мною!»

Але, замість усього цього, солдат подивився на ме­не співчутливо, ніби хотів сказати: «Ех, дурню, дур­ню, куди ти рвешся! Таж каятися будеш!»

Я тоді ще не розумів цього погляду, через те мені й дивно було, чого солдат так дивиться на мене.

Довго я чекав під дверима. Ходив сюди-туди, курив, сідав, плював, заглядав у вікна, позіхав, розмовляв з якимись селянами, що теж прийшли до комендан­та, і чого тільки не робив, аби згаяти час.

У всіх кабінетах кипить робота, чується гомін, лайка. Безперестанку звучать команди, а вслід за ними лунають вигуки: «Слухаюсь!» — це означає, що наказ від найвищого чином дійшов до найнижчого — і коридором біжить солдат з одного кабінету в інший. Тепер уже в цьому кабінеті зчиняється галас, кілька разів різними голосами лунає «Слухаюсь!» — і знову вибігає солдат — мчить в іншу частину.

Задзеленчав дзвоник у комендантському кабінеті.

До кабінету увійшов солдат. Почулося якесь глухе буркотіння, потім солдат гукнув: «Слухаюсь!» — і ви­біг розпашілий, мов рак, і полегшено зітхнув, що все так щасливо минулося.

— Заходьте, кому треба до пана коменданта, — ска­зав солдат, витираючи піт із лоба.

Я увійшов перший.

Комендант сидів за столом і курив цигарку в бурш­тиновому мундштуку.

— Добрий день! — привітався я.

— Що треба? — гарикнув він таким голосом, що в мене підігнулися ноги.

— Чого ви кричите, пане?! — сказав я, трохи огов­тавшись.

— Ти ще будеш учити мене!? Геть звідси! — заго­рлав він ще страшніше й тупнув ногою.

Я відчув, що в мене по спині поповзли мурашки, а мій патріотичний запал ніби хто водою полив, але я ще не втрачав надії, що все зміниться, коли я роз­повім йому про мету свого приходу.

— Я прийшов, щоб служити у війську! — промовив я, сповнений гордості, виструнчившись і дивлячись йому у вічі.

— А-а, дезертир! Почекай-но хвилинку, саме таких ми й шукаємо! — зловтішно мовив він і теленькнув дзвоником.

Відчинилися двері ліворуч від його стола й до ка­бінету увійшов старший сержант. Виструнчився, за­дер голову, вирячив очі, руки притис до стегон і посу­нув на коменданта, ударяючи ногами так, що аж у вухах задзвеніло, став перед ним, пристукнув ногою і, скам’янівши, як велить статут, голосно проказав:

— Слухаюсь, пане полковнику.

— Ось цього негайно забрати, обстригти, вдягти й посадити на гауптвахту.

— Слухаюсь!

— Ось моє прохання, будь ласка!.. Я не дезертир, я хочу служити у війську, — пояснюю йому і весь тремчу.

— Не дезертир? То чого ж ти хочеш?

— Хочу бути воїном.

Він відхилився трохи назад, примружив одне око й промовив уїдливо:

— Ти диви, він хоче, щоб його взяли до війська!.. Гм, та-а-ак!.. Із вулиці просто в казарму, трах-бах — і відслужив, ніби йому тут перегони якісь!..

— Мені строк настав служити.

— Не знаю тебе і слухати не хочу… — почав було комендант, але саме до кабінету увійшов офіцер з якимись паперами.

— Подивіться в рекрутському списку, куди отой записаний! — сказав комендант офіцерові, кивнувши на мене, потім запитав: — Як звати?

Я простяг своє прохання.

— Навіщо мені твої каракулі! — крикнув він і ви­бив мені з руки заяву; вона впала на підлогу.

«Ух, а я ж так складав!» — подумав я, забувши з досади, що треба назвати своє ім’я.

— Як звати, чому не відповідаєш?! —ревнув комен­дант.

— Радисав Радисавлевич.

— Подивіться в рекрутському списку! — наказав він офіцерові.

— Слухаюсь! — відповів той і, подавшись у свій ка­бінет, наказав молодшому офіцерові: — Подивіться в рекрутському списку, чи нема там якогось Радисава.

— Слухаюсь! — вигукнув молодший офіцер, вийшов у коридор, покликав старшого сержанта й наказав йому те саме.

— Слухаюсь! — відлупилося коридором.

Старший сержант наказав сержантові, той єфрей­торові, а єфрейтор солдатові.

Тільки й чути, як гупають кроки, як зупиняються один перед одним начальники й підлеглі і все кін­чається отим «Слухаюсь!».

— Список, спи-и-исок! —покотилося по всіх кабіне­тах, знявся в повітря пил, забухкали тюки паперів на підлогу. Шелестять аркуші, починаються ревні по­шуки.

А я тим часом стою в кутку комендантового кабіне­ту, не сміючи навіть дихати: такий страх охопив ме­не. Комендант сидів і курив, гортаючи записник.

У такому ж порядку, як було спущено наказ, по­вернулася й відповідь, тільки тепер вона йшла від нижчого чином і дійшла до старшого сержанта.

Старший сержант з’явився перед начальником.

— Честь маю доповісти вам, пане полковнику, що той солдат, якого ми шукали в списку, — помер.

Я отетерів і з переляку ладен був навіть у це по­вірити.

— Той солдат помер!.. — сказав комендант.

— Але я живий! — вигукнув я перестрашено, ніби й справді виривався з пазурів смерті.

— Іди собі! Для мене ти мертвий, тебе нема на світі, поки громада не направить тебе сюди!

— Повірте мені, я той самий… Я живий, ви ж ба­чите!

— Геть з очей, у списку сказано «помер», а ти мені голову морочиш!..

Мені не лишалося нічого іншого, як вийти.

Приплентав я додому (жив я в іншому місті) і кі­лька днів не міг отямитися. Писати нову заяву мені перехотілося.

Не минуло й трьох місяців з того часу, аж у наше місто прийшло розпорядження, щоб громада протягом двадцяти чотирьох годин відправила мене до комен­датури.

— Ти дезертир, — сказав мені капітан, до якого при­вів мене солдат.

Я розповів йому все, як було і що сталося, коли я приходив до коменданта.

— Гаразд, іди, — розберемося.

Я пішов.

Щойно я повернувся у своє місто, як приходить ви­клик з якоїсь іншої комендатури. Кличуть мене до себе, щоб я негайно з’явився до своєї комендатури, бо я, виявляється, потрапив у їхні списки.

Пішов я до своєї комендатури й кажу, що мене ви­кликають в М-ську комендатуру, аби повідомити, що я повинен з’явитися до вас.

— Так чого ж ти прийшов сюди?

— А чого я піду до них, коли вони все одно пере­правляють мене сюди… — і став доводити, як неро­зумно було б іти до тамтешньої комендатури.

— Ти прийшов тут пояснювати?! Так не можна; порядок є порядок!..

Що робити? Мусив я плентати з К. до М., аби там мені повідомили, що я маю прибути до К.

З’явився я до тамтешньої комендатури.

Знову — накази, тупіт ніг, «слухаюсь!» — і врешті мені сказали, що мене ніхто не викликав…

Повернувся я додому. Щойно зітхнув полегшено, як знову приходить виклик із М., а в ньому написано, що це вже повторний виклик і що в разі неявки у виз­начений час мене буде доставлено під конвоєм і по­карано.

Помчав я щодуху. Вручили повістку.

Ось так я потрапив до казарми й відслужив дворіч­ний строк.

Минуло з того часу п’ять років. Я вже майже за­був про свою службу у війську.

Одного дня мене викликали в громадську управу.

Зайшов туди, а там лежить ціла купа паперів з комендатури. Попідшивано, поприколювано все один до одного — зібралось аж дві товстелезні папки.

— Мені наказано відправити вас до комендатури, — сказав староста.

— Знову?! — зойкнув я від здивування.

Узяв я ці папери. На них тисячі підписів, резолю­цій, пояснень, звинувачень, відповідей, печаток цер­ковних, поліцейських, повітових, шкільних, громад­ських і ще хтозна-яких. Переглядаю і бачу: офіційно встановлено, що я живий, і мені наказується негайно з’явитися для проходження обов’язкового строку вій­ськової служби.

 

Джерело: Доманович, Радоє, Страдія. Подарунок королю, Дніпро, Київ 1978. (Пер. Іван Ющук)

Не понимаю

Пришло мне время служить в армии, но почему-то никто меня не призывает. Необыкновенное чувство па­триотизма охватило меня и не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Иду по улице — кулаки сами собой сжи­маются, а при встрече с иностранцем скриплю зубами и едва удерживаюсь, чтобы не броситься на него и не отве­сить хорошую оплеуху. Спать лягу — всю ночь мне снится, что я сражаюсь с врагами, проливаю кровь за свой народ и мщу за Косово[1]. С нетерпением жду повестки, но все напрасно.

А вижу я, многих хватают за шиворот и тащат в ка­зарму, и такая меня зависть берет!

Однажды пришла повестка старику, который ока­зался моим однофамильцем. И еще какая строгая по­вестка! Старика обвиняли в дезертирстве и приказы­вали ему немедленно явиться к воинскому началь­нику.

— Какой я дезертир, — говорит старик, — да я три войны прошел, ранен был вот сюда; и теперь еще заметно!

— Все это прекрасно, но необходимо явиться к воин­скому начальнику, таков порядок.

Пошел старик, а начальник вон его выгнал.

— Кто тебя звал, старая кляча?! — завопил он; еще немного — и избил бы старика.

В общем, если бы старика не выгнали с таким шу­мом, я в своем восторженном преклонении перед казар­мой уже готов был предположить, что сила протекции слишком велика.

Страстное желание служить в армии довело меня до отчаяния. Когда я проходил по улице мимо офицера, я так печатал шаг, что у меня подошвы болели, лишь бы произвести впечатление бравого солдата. Но все на­прасно — никто не призывал меня в армию.

Я вышел из терпения и в один прекрасный день сел и написал заявление воинскому начальнику с просьбой взять меня в солдаты. Излив весь свой патриотический пыл, я написал в заключение:

«Ах, господин начальник, если бы вы знали, как у меня стучит сердце и кровь кипит в жилах в ожидании того желанного часа, когда я смогу назвать себя защит­ником короны и отечества своего, защитником свободы и алтаря сербского, когда я встану в ряды мстителей за Косово».

И так я красиво все расписал — прямо как в лириче­ских стихах. Я был очень доволен собой, полагая, что лучшей рекомендации мне не нужно. И, преисполненный надежд, направился прямо в округ.

— Могу я видеть господина начальника? — спраши­ваю у солдата, который стоит у дверей.

— Не знаю, — отрывисто отвечает он и пожимает плечами.

— Поди спроси у него, скажи, пришел, мол, тут один, хочет служить в армии! — говорю я солдату, а сам думаю; сейчас он любезно улыбнется мне и бросится к начальнику сообщить о приходе нового солдата, а на­чальник тут же выскочит, похлопает меня по плечу и воскликнет: «Так, так, орел! Добро пожаловать!»

Но вместо этого солдат посмотрел на меня с сожале­нием, словно желая сказать: «Эх, дурачина, дурачина, ты еще спешишь! Будет у тебя время раскаяться!»

Но тогда я не понял этого взгляда и только удивился, почему он так на меня смотрит.

Долго я ждал у дверей. Расхаживал взад и вперед, курил, сидел, поплевывал от нечего делать, глядел в окно, зевал, толковал с какими-то крестьянами, кото­рые тоже ждали. И чего я только не делал, чтобы убить время!

Во всех комнатах канцелярии кипит работа; слы­шится шум, говор, ругань; То и дело отдаются приказа­ния, и коридор гудит от выкриков «слушаюсь!» Вот «слу­шаюсь!» прокатилось еще раз — значит, приказ дошел от высшего к самому низшему; смотрю, а уж солдат вы­скакивает из одной комнаты, бежит по коридору и вле­тает в другую. Теперь, там слышится шум, несколько раз громко и на разные лады повторяется «слушаюсь!» и солдат опять бежит уже в другое отделение.

Раздается звонок в кабинете начальника.

Солдат кидается туда.

Слышится приглушенное бормотание, а затем выкрик солдата: «Слушаюсь!»

Вот он появляется весь красный и с облегчением переводит дух, радуясь, что все обошлось благо­получно.

— Входите, кто тут к господину воинскому началь­нику, — говорит он и вытирает пот со лба.

Я вхожу.

Начальник сидит за столом и курит сигарету в янтар­ном мундштуке.

— Добрый день, — приветствую я.

— Что такое? — крикнул он так сурово, что у меня ноги подкосились и все поплыло перед глазами.

— Почему вы кричите, сударь?! — начал я, собрав­шись немного с мыслями.

— А, ты еще учить меня вздумал! Вон отсюда! — заорал он и топнул ногой.

Мурашки забегали у меня по всему телу, а на мой патриотический пыл будто кто-то воды плеснул; правда, у меня была надежда что все пойдет иначе, когда он узнает, чего я хочу.

— Я пришел, чтобы служить в армии, — гордо за­явил я, вытянувшись и поедая его глазами.

— А, дезертир! Таких-то мы и ищем! — крикнул начальник и позвонил в колокольчик.

Открылась дверь слева от его стола, появился стар­ший сержант. Он выпрямился, задрал голову, вытаращил глаза, вытянул руки по швам и маршем направился к начальнику, топая так, что в ушах звенело. Вот он остановился, приставил ногу и замер, словно окамене­лый, отчеканив громко:

— Жду ваших приказаний, господин полковник!

— Этого сейчас же отведи, остриги наголо, выдай обмундирование и под замок…

— Слушаюсь!

— Вот заявление, пожалуйста!.. Я не дезертир, я хочу служить в армии! — бормочу я, а сам весь дрожу.

— Не дезертир? Какое же ты мне заявление суешь?

— Хочу быть солдатом!

Он откинулся немного назад, прищурил один глаз и ехидно проговорил:

— Понятно, захотелось человеку в армию!.. Хм, так, та-а-а-к! Значит, прямо с улицы в казарму, отслужил поскорее и прощай, как будто здесь проходной двор!..

— Но ведь парней моего возраста сейчас призывают.

— Не знаю, кто ты такой, и не хочу слушать… — начал начальник, но в это время вошел офицер с ка­ким-то документом.

— Посмотрите, есть ли этот в списке новобранцев, — говорит он офицеру и, показывая на меня рукой, спра­шивает: — Как фамилия?

Я протягиваю заявление.

Зачем мне твоя бумажонка? — крикнул он и вы­шиб у меня из рук заявление. Оно упало на пол.

«Эх, труды мои!» — подумал я и до того огорчился, что забыл назвать свою фамилию.

— Чего молчишь? Как фамилия? — завопил он.

— Радосав Радосавлевич.

— Проверьте по списку новобранцев! — приказывает он офицеру.

— Слушаюсь! — отвечает тот, уходит в свою ком­нату, где приказывает одному из младших офицеров: — Проверьте в списке новобранцев, есть ли там некий Радисав!

— Слушаюсь! — отзывается этот другой офицер и, выйдя в коридор, повторяет тот же приказ старшему сер­жанту.

— Слушаюсь! — громко отвечает тот.

Старший сержант приказывает младшему сержанту, тот капралу, а капрал солдату.

Только и слышно: раздаются и замирают шаги и все завершается этим «слушаюсь!»

— Список, спи-и-и-со-о-ок! — разносится по всему зданию, с полок сбрасывают пропыленные связки доку­ментов, щелестят бумагой, старательно ищут.

Пока все это происходило, я стоял в кабинете началь­ника, не смея дышать, — такой меня страх пронял. На­чальник сидел, покуривая и перелистывая блокнот.

Ответ на приказ пришел тем же порядком, только в обратном направлении — от солдата к старшему сер­жанту.

Старший сержант вошел к начальнику.

— Ну, что?

— Честь имею доложить, господин полковник, что солдат, которого мы искали в списках, умер.

В смятении и страхе я готов был поверить даже этому — рассудок мой помутился.

— Тот солдат умер!.. — говорит начальник.

— Но я жив!.. — кричу я в ужасе, словно и вправду смерть гонится за мной по пятам.

— Проваливай! Для меня ты умер! Ты не суще­ствуешь, пока община не подтвердит, что это не так.

— Но уверяю вас, это я… не умер, вот я!

— Убирайся, в списке отмечено «умер», а ты будешь меня уверять!

Мне ничего не оставалось делать, как уйти.

Отправился я домой и несколько дней не мог прийти в себя. Мне уже не хотелось больше писать заявления.

Но не прошло и трех месяцев, как в нашу общину поступила бумага от воинского начальника с требова­нием отправить меня в округ в течение суток.

— Ты дезертир, — заявил мне капитан, к которому привел меня солдат.

Я рассказал ему, как было дело, все по порядку.

— Хорошо, иди, пока мы тут разберемся.

Я ушел.

Не успел я вернуться домой, пришла повестка от воинского начальника другого округа.

Там меня ошибочно занесли в списки и теперь вызы­вали для того, чтобы немедленно отправить в наш округ.

Сразу отправляюсь к своему начальнику, рассказы­ваю, что меня вызвали к воинскому начальнику М., дабы сообщить, что я должен явиться сюда.

— Так зачем же ты к нам приехал, если тебя в М. вызывают?

— А зачем я туда поеду, ведь они меня все равно к вам направят, а раз я уже здесь… — начал я доказы­вать, как глупо было бы ехать в М.

— Ты что учить нас явился! Нет, брат, не выйдет, порядок есть порядок!

Что делать? Пришлось отправиться из К. в М., чтобы там услышать о необходимости явиться в К.

Итак, явился я в округ М.

Снова приказы, беготня, «слушаюсь!» В конце концов объявили, что меня никто не вызывал…

Вернулся я домой. Только отдохнул немного душой, опять бумага из М. В этой вторичной повестке говори­лось, что я должен быть доставлен под стражей и нака­зан за неявку вонвремя.

И снова я помчался, не помня себя, боясь ослушаться приказа.

Вот таким образом я попал в казарму и отслужил два года.

С тех пор прошло пять лет. Я стал уже забывать, что был солдатом.

Однажды вызывают меня в общину. Прихожу туда и вижу целую груду бумаг из округа килограммов на десять весом. Что-то, должно быть, пришивалось, вкла­дывалось одно в другое, пока бумаг не набралось столько, что их пришлось разделить на две пачки.

— Приказывают отправить вас в округ, — говорит мне кмет[2].

— Как, опять? — вскрикнул я от удивления.

Я взял бумаги. На них были тысячи каких-то под­писей, приказов, объяснений, обвинений, ответов и все­возможные печати — и священника, и капитана, и окруж­ного начальника, и школьные, и общинные, и дивизион­ные — и чего там только не было. Просмотрел я все это и понял: наконец-то официально подтверждено, что я жив и меня призывают немедленно отслужить свой срок в регулярной армии.

 

Источник: Доманович, Радое, Повести и рассказы, Государственное издательство художественной литературы, Москва 1956. (Пер. М. Егоровой)

 

[1] На Косовом поле (вблизи тепернешней сербо-албанской границы) 15 июня 1389 года турки нанесли поражение сербскому войску. После этого Сербия стала вассалом Турции, а позже была окончательно покорена. В народе день Косовской битвы считается днем гибели самостоятельного сербского государства и начала турецкого ига. «Отомстить за Косово», то есть освободить все сербские земли от турецкого рабства, было извечной мечтой сербского народа.

[2] Сельский староста.